Previous Entry Share Next Entry
ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ (продолжение 1)
isai_fomich

Смысловые шлаки и «навоз истории» 

Петровские реформы — первый, но далеко не последний опыт попытки российской модернизации, характеризующийся главными родовыми признаками: 

- экспансия чужой культуры на не занятые или малоосвоенные собственным Логосом смысловые поля;

- использование фрагментов чужих смыслов и чужих языков;

- холистичная глобализация и абсолютизация этих фрагментов адептами, стремящимися «выскочить» из собственной культуры;

- запаздывающее противодействие со стороны автохтонного смыслового пространства попыткам вытеснения чужой «целостностью».

Интеллигенция как массовое явление возникает как инструмент сохранения целостности в модернизационных конвульсиях, как способ переварить и сшить с автохтонным резко усилившийся внешний смысловой поток — передумать, пережить и отразить в новом пространстве языка, описывающего новую реальность.

Этот запаздывающий процесс исторически мгновенной переплавки смыслов, идущих от чужого языка, не только вызывает массовый социо-психологический и социо-культурный стресс, но и неизбежно создает огромное количество смыслового «шлака и сора» (из которого, «не ведая стыда», растут отнюдь не только стихи), а также специфическую социальную среду носителей этого шлака и сора. Причем заметим: этот «сор», то, что в странах Запада с их в основном плавной в Новое время исторической динамикой накапливали постепенно и «хоронили» веками, у нас всегда «наваливалось» и «сбрасывалось» в короткие исторические мгновения чрезвычайной плотности.

Кроме того, в России этот шлак и сор, как нигде, агрессивны, ибо претендуют на холизм, на имя и статус целостности, пытаются распространить собственное освоенное смысловое поле на все смысловое и ценностное пространство. Фраза Достоевского «...широк русский человек... я бы сузил...», думается, имела в виду и это, интеллигентски-холистическое свойство отечественного культурного сознания.

Этот шлак требует нейтрализации, ибо, продираясь сквозь него, нельзя двигаться быстро, а России, коли она наконец «запрягла», всегда требуется «ехать» именно быстро или очень быстро.

Наиболее универсальный для России способ нейтрализации смысловых шлаков — накрыть множество мифологизированных, частичных интеллигентских «целостностей» общей смысловой целостностью, более крупной и продуманной, более духовно, интеллектуально и эмоционально привлекательной, — яркой глобальной государственной идеей и идеологией, делегирующей в себя главные императивы народных и интеллигентских чаяний, заставляющей социальное и интеллигентское большинство «забыть» или отвергнуть часть своих «целостностей», не вошедшую в генеральный государственный духовно-смысловой план.

«Третий Рим» старца Филофея и «Православие, Самодержавие, Народность» графа Уварова, нужно признать, были идеями, в огромной мере нагруженными именно этим духовно-смысловым содержанием. Да и Бердяев, утверждающий, что большевики сумели «..заклясть Россию над бездной», имел в виду, как следует из контекста, в первую очередь бездну смысловую.

Однако удается такая идейная нейтрализация далеко не всегда. Во-первых, выстроить смысловую целостность, вполне отвечающую историческому моменту, — труд тяжкий, долгий и редко поспевающий за «временами перемен». Во-вторых, на исторических перепутьях, связанных с открытием мира, возникает несколько генеральных планов (государственных идей и образов государственных идеологий), каждый из которых сопровождается и отстаивается как определенными интеллектуальными и властными элитами, так и верными отчасти идеям, отчасти элитам группами интеллигенции.

В результате в неустойчивом обществе, взбудораженном переменами и состязанием идей, зреет и вспухает раскол. Смуте социальной — мятежам, бунтам, революциям — всегда предшествует смута смысловая, духовная, когда зонтик покрывающей общество государственной идеологической целостности рвется в клочья и обнажает множество конфликтных интеллигентских моделей. (Пожалуй, одним из наиболее ярких примеров подобной «плюралистической» смутной идейной ситуации является период Временного правительства с февраля по октябрь 1917-го.)

И тогда на каком-то этапе, на фоне борющихся ослабевших идеалов и незавершенной или деградирующей, а значит, недостаточно сильной, идеологии, появляется Николай I, казнящий «головку» заговора декабристов и засылающий значительную часть дворянской интеллигенции на каторгу, или Столыпин, одевающий носителей идейного шлака в свои «галстуки», или Ленин, говорящий «...интеллигенция — говно...» и высылающий этот агрессивный смысловой шлак за рубеж «философскими пароходами», или Сталин, загоняющий этот шлак «философскими телячьими вагонами» в лагеря. Ибо что еще может сделать с конкурентами, претендующими не на часть истины и власти, а на всю их полноту, победитель, стремящийся «ехать очень быстро» и избежать поражения? Только превратить их в «навоз Истории»...

«Партийная почвенность» и «безгосударственность»

Нельзя принять без оговорок утверждение о беспочвенности интеллигенции (например, Г.Федотов). Думается, в подобных обвинениях по-интеллигентски мифологизируется и ограничивается понятие почвы. «Народная Воля» опиралась на конкретные и широкие, в том числе религиозные (староверы), народные круги; эсеры (и правые, и левые) имели громадную и вполне сознательную социальную базу в крестьянстве; знаменитая социалистическая школа Горького, Луначарского и Богданова (школа на Капри) была создана действительно по требованиям рабочих кружков Москвы, Питера, Иванова и т.д.. С «почвой» все было в порядке.

Главная беда даже не в том, что каждая из многочисленных интеллигентских групп и группок, отражая взгляд на целостность определенной почвы, т.е. части народа (взгляд партии), в силу холизма стремилась навязать свой взгляд целому, категорически не допуская даже частичной правоты оппонентов. Беда в том, что эти группы и группки в подавляющем большинстве случаев не были в состоянии распахать свою почву, не осваивали вполне и до конца собственное партийное смысловое поле, не достраивали свои концепции и идеологию либо до последних целей (до завершенной утопии), либо до технологий реализации (до инструментальной практопии), либо до того и другого вместе. Созданное почти всегда оказывалось наскоро слепленной и неполной схемой, эклектикой малосвязанных смысловых фрагментов, настойчиво претендующей на холизм — т.е. в значительной части смысловым шлаком.

Эта болезнь русской интеллигенции, которую можно определить как примитивизирующую схематизацию, есть особый тип мифологической рациональности, связанный с взысканием целостности в длительном историческом отрыве от возможности практической реализации своих концептуальных моделей. Не будучи даже в минимальной мере поверяема суровой действительностью реального государственного строительства, каждая, даже почвенная и перспективная, умозрительная целостность взмывала в горние выси теоретического идеала, который «для вящего сияния» оказывалось возможно освободить (за остро ощущаемой практической ненадобностью) от многих, необходимых для жизни, но излишних для такого идеала социально укорененных теоретических и практических деталей. Получалось нередко даже очень красиво и эмоционально соблазнительно, но абсолютно непригодно для практической политики, а значит — невостребуемо.

Таким образом развивался второй самоподдерживающийся процесс отчуждения и самоотчуждения большей части интеллигенции от власти: не имея отношения к деятельности по реализации своих представлений о целостности, интеллигенция снижала планку практических, жизненных требований к своим социальным моделям; не обнаруживая практического плана в интеллигентских утопиях, власть все более жестко отчуждалась от интеллигенции; ощущая отчуждающую или даже карающую десницу правящих элит, интеллигенция все решительнее самоотчуждалась от власти. В конце концов это взаимное отчуждение становилось стереотипом и в известной мере традицией интеллигентской оппозиционности власти.

Однако в России, где власть непременно отождествлялась с государством, указанное явление неизбежно приводит к массовому переносу интеллигентской оппозиционности на государство, которое, всегда будучи, конечно же, весьма далеким от любого идеала, при таком подходе может быть легко и доказательно объявлено либо «нецелостностью», либо «неверной, неправедной целостностью».

Возникает и становится типичной парадоксальная ситуация: российская интеллигенция, всегда бывшая государственным классом, не имевшая вне государственной службы и государственности практически никаких осознанных корпоративных интересов (земство — частное и неоднозначное исключение); интеллигенция, мощно заряженная чисто ценностным сознанием, дистанцируется от власти и государства (как в принципе единственных инструментов возможного воплощения своих холистических ценностных систем) и ведет даже не антивластную (это как раз можно понять), но антигосударственную борьбу. То есть рубит сук, на котором сидит.

Представляется, что именно так в ситуации смысловой слабости государства появляется довольно массовая интеллигентская безгосударственность, которая есть, конечно же, бесспорный факт российской истории. В этой связи естественно вспомнить и пораженчество времен Крымской войны, которое отчетливо прозвучало как в эмиграции (Герцен), так и в России, и гораздо более широкое пораженчество времен Японской и Первой мировой войн (инициаторами и главной движущей силой которого, кстати, были отнюдь не большевики). Этот антигосударственный мотив нередко доминирует у части церковной интеллигенции средневековой России («держава — царство Антихриста») и позже у старообрядцев, а затем с удивительной настойчивостью повторяется в новое и новейшее время у светской интеллигенции.

Таким образом, вне эффективного смыслового патронажа государства российская интеллигентность — явление довольно страшное. В сущности, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», начинается всегда со смысловой войны, с распада прежней целостности и предъявления соперничающих образов новых целостностей. Но при этом, в силу множественности таких образов, интеллигентность России оборачивается смысловой войной всех против всех и становится действительно беспощадной, ибо воюют массы прежде всего не за вещи, деньги или землю, а за главную для России собственность — за целостность.

Здесь представляется уместной и содержательной следующая аналогия. Подобно тому, как в западноевропейской цивилизации, как правило, государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере деятельности и ЭТИМ организует общее социальное смысловое поле, в России государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере смыслов и ЭТИМ организует общее социальное деятельностное поле. И, конечно же, для решения столь разных задач востребуются и возникают совершенно разные по структуре и функциям социальные и государственные институты.

Для предотвращения смысловой «войны всех против всех» российское государство прежде всего обязано предъявить обществу такую смысловую целостность, которая покрывала бы сверху, причем не столько отменяла, сколько надстраивала мифологизированные целостности интеллигентских групп. Т.е. речь идет о глобальной, всемирной (меньшее Россию не накроет) государственной идее и государственной (или хотя бы доминирующей) идеологии. До тех пор, пока глубинные холистические пласты русской культуры порождают массовую интеллигентность как мироощущение, Россия может быть только идеократией и ничем иным.

Интеллигенция в революции

Смысловой распад дореволюционной России начался с распада государственной идеологии, идеальным стержнем которой являлось Православие. Уваровская триада «Православие, самодержавие, народность» как единство идеи, идеологии и харизматика все меньше ощущалась как праведная целостность и все больше походила на оторванный от жизни лозунг. Процесс этот многократно описан и обсужден; отметим главные, на наш взгляд, обстоятельства и причины.

Они и в ослаблении Православия, начиная с Петровской попытки модернизации, и в разрушении его опоры — сельской общины, начатом реформами Александра II и продолженном реформами Витте-Столыпина, и в невозможности устойчиво накрыть единым смысловым колпаком Православия народы иных исповеданий, которые были уже весьма многочисленны в разросшейся империи, и в главном свойстве любой религии: она, как священная целостность, самодостаточна в совершенстве и поэтому практически не допускает смысловых изменений. Последнее при институциональной слабости Церкви в России вылилось в широкое распространение обрядоверия, с одной стороны, и сектантства, — с другой.

Колпак государственной идеологии трещал по швам, интеллигенция, разбившись на непримиримые группы, обдумывала и проборматывала свои мифологизированные целостности, рабочие и крестьянские бунты подавлялись войсками, и во всем этом был хорошо знакомый всем нам мотив: «Так жить нельзя!». Но этатистская этико-нормативная инерция народных масс была такова, что даже унизительное военное поражение и события революции 1905—1907 гг. не смогли сломать государство. Для этого понадобились Первая мировая война и, что главное, открывшаяся широким солдатским (крестьянским) массам самодискредитация последней части целостности — священной фигуры царя — распутинщиной. Хотя основной движущей силой Февральской революции была интеллигенция, предъявлявшая разнородные антимонархические холистические модели, но у этой революции не было бы ни малейших шансов, если бы не созревшая глубокая убежденность народа в неправедности и крахе прежней целостности.

Принявший власть Февральский режим был обречен хотя бы потому, что не смог найти понятий и слов для объяснения смертельно уставшим от войны фронтовым солдатским и офицерским массам главного: за что, за какую идеальную и материальную (для себя) целостность России они должны кормить вшей в окопах и отдавать жизнь. Но он был обречен вдвойне постольку, поскольку идейно опирался на клубок противоречивых, несовместимых интеллигентских мифов. Власть действительно «валялась в грязи», и поднявшим ее в октябре эсдекам и эсерам вначале оказалось достаточно апеллировать к наиболее простым и очевидным ожиданиям и рефлексам обыденного сознания: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, хлеб — голодным.

Но дальше в России требовалось предъявить идеал, идеологию и харизматика, и все это вместе оказалось лишь у одной группы интеллигенции — у большевиков.

Легенды о недоинтеллектуализме ядра большевистской интеллигенции следует оставить на совести недобросовестных хулителей. Красный проект строился блестящими интеллектуалами, много лет, упорно, в ожесточенных дискуссиях о якобы мелочах, и в итоге оказалсявысокой утопией, которая только и пригодна в качестве смыслового колпака для России. С практопией, с организационной проработкой проекта оказалось значительно хуже, эту часть пришлось достраивать и перестраивать в ходе борьбы. Но для этого опять-таки именно у большевиков был механизм: жесткая, закаленная, приобретшая огромный опыт, сверхплотная партия, имевшая навык и думать о целостности, и решать организационно-практические задачи.

Полная история идейного становления коммунистической целостности и борьбы за религиозное содержание красного проекта еще не написана. Но налицо факт: большевики и только большевики смогли предъявить России и красный идеал чрезвычайно высокого, религиозного, эсхатологического и всемирного звучания, и основные контуры идеологии равенства и братства, согласованной с этим идеалом и социокультурными кодами большинства российских народов, и харизматическую личность Ленина. Кроме того, в отличие от традиционных конфессий, красная религия была религией деятельности, религией созидания, религией творчества масс и подкупала массы уже этим: возможностью совершать перемены своими руками.

Большевики (и не только они) прекрасно осознавали и на сто процентов использовали русское и интеллигентское религиозное, тотальное отношение к идеологической целостности. Мережковский еще в 1909 году писал: «Освобождение, если еще не есть, то будет религией...», и революционная элита совсем не случайно предъявляла красный проект по сути именно как религию.

Белые не могли предложить ничего равноценного по накалу и эсхатологичности, кроме уже ослабевшего Православия, в которое к тому же даже в их рядах верили далеко не все. Все остальное было безрелигиознее и слабее даже пресловутой уваровской формулы о Православии, Самодержавии и Народности. Белые сражались в основном за ненавистную социальному большинству реставрацию и против красного проекта, но не за другой, альтернативный, — и уже поэтому не могли не потерпеть поражения. Далеко не большинство интеллигенции и народа решительно пошло за большевиками, но за их противниками пошло гораздо меньше.

Следует признать, что в значительной части народных масс было инстинктивное ощущение и своей вины за кровь гражданской войны, и гораздо более определенное ощущение вины интеллигенции за эту войну как следствие затеянной интеллигенцией смысловой смуты. Антигерой в очках нередко был концентратором общей ненависти по любую сторону баррикад. И, конечно же, как хорошо известно, дореволюционная интеллигенция и в России, и в эмиграции сполна заплатила потом и кровью за эту вину.

Но целостность искалась везде, на всех уровнях, и шли за ней все же именно к интеллигенции с ее холистическим мифотворчеством. Известно, сколь велика оказалась ее роль и в качестве комиссаров в Красной Армии, и в качестве идеологов белого движения, и в качестве интеллектуальных лидеров при командирах разнообразных вольниц, банд и «республик». Кроме того, архивы времен гражданской войны хранят немало писем в Москву типа: «...мы здесь сходом думали-думали, да так ни до чего и не додумались, только передрались. Пришлите нам какого-нибудь жидка или студента, чтоб все объяснил».



?

Log in