Previous Entry Share Next Entry
ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ (продолжение 2)
isai_fomich

Мифы и реальность советской интеллигенции

Переход к мирной жизни в нищей и разоренной стране, еще не покрытой колпаком недостроенной красной идеологии, вновь реанимировал интеллигентское думание, бормотание и холистическое мифотворчество. Это мифотворчество частью было материалом для строительства красного проекта, частью — «смысловым шлаком», который объявлялся монархической и буржуазной пропагандой и жестоко вырезался вместе со своими носителями. Репрессии военного коммунизма и гражданской войны, значительная добровольная и принудительная эмиграция, императивы физического выживания в голодной стране в отсутствие средств производства хоть чего-нибудь пригодного к продуктообмену — все это сильно проредило ряды российской интеллигенции.

Тем не менее борьба за идеал, за религиозный, «небесный» стержень российской целостности, за главный компонент холистической триады, была отчаянной и кровавой, ибо в создающейся Красной империи не могло быть несколько равных идеальных оснований. Как хорошо известно, «красная» церковь одолела и отодвинула на периферию социального процесса все конкурирующие идеи, и прежде всего традиционные конфессии российской империи — Православие, Ислам, Буддизм, — чтобы занять их место. Характерный штрих: одной из главных сил, помогавших «красной церкви» сокрушать традиционные конфессии, буквально — стаскивать кресты с маковок и колокола с колоколен, были старообрядцы и сектанты, уже давно религиозно воспроизводившие предъявленный большевиками тезис о богооставленности мира и спасении в деятельности.

И в момент, когда стало ясно, что эта новая церковь есть именно Церковь, и что она своим посылом всеобщего мирового преображения (пресуществления!) и спасения трудящихся реально, практически захватила массы, и что она невиданными темпами начинает воссоздавать под новым названием имперское государство, — широкие слои интеллигенции и в России, и на окраинах, ранее «пережидавшие смуту», стали все активнее присягать советской власти. Это было буквально, юридически для военной интеллигенции, это было фактически для подавляющей массы государственных служащих, профессуры и технической интеллигенции.

Новая власть подкупала большинство интеллигенции, частью — величием идеала, частью — имперским государственническим импульсом, в котором, невзирая на интернационалистские декларации, хорошо угадывалось очень русское по духу мессианское преломление патриотизма, частью — размахом планов и масштабами предстоящей востребованности. Интеллигенции показали целостность и место ее собственных мифов в этой целостности, она в главной массе своей поверила и пошла. Совсем не случайны с этих позиций широко известные факты перехода на сторону Советской власти множества бывших идейных противников из эсеровского, меньшевистского, анархистского и пр. лагерей; людей этих, прошедших школу царских тюрем и каторги, вряд ли можно заподозрить в массовом шкурном приспособленчестве.

Последовавшая идеологическая пауза НЭПа была объективно необходима интеллектуальной большевистской элите для концептуальной доработки одного из главных компонентов смысловой триады, для доведения утопии до практопии. Процесс смыслотворчества в русле красного идеала был напряженным и весьма бурным, и сегодня хорошо известно, что лишь безусловный авторитет Ленина держал под контролем ожесточенную идеологическую борьбу различных интеллигентских групп в РСДРП(б).

Смерть единственного бесспорного харизматика выплеснула на поверхность весь наработанный спектр холистических модификаций красного интеллигентского мифа и превратила идеологическую борьбу — в войну. Конечно, многое из предъявляемых мифов не моглобыть вложено в красный проект и было в понимании интеллектуальной большевистской элиты «смысловым шлаком», но многое могло и должно было быть связано, оформлено, согласовано, встроено в практопию, если бы не интеллигентский холизм.

В ситуации отсутствия как безусловного лидера, так и завершенной идеологии смысловую войну внутри партии выиграть было нельзя, и это хорошо понимал Сталин, взявший курс на войну организационную. И, как лучший среди большевиков практик-организатор, он выиграл эту войну, но с целым рядом болезненных компромиссов, двусмысленных союзов и поражений на интеллектуальном поле, поражений в роли интеллигента и члена интеллектуальной элиты.

Сделав вывод из этих поражений, Сталин организационно переиграл своих лучше теоретически мыслящих, более интеллектуальных и интеллигентных соратников-конкурентов в борьбе за лидерство в партии и государстве и последовательно «убрал» этот «смысловой шлак» с политической арены и из жизни. Его приобретением оказались полная, безраздельная власть, контролируемый и послушный организационый аппарат, но еще — острое недоверие к интеллектуализму и интеллигентности и недостроенные концепция и идеология.

Государственнический инстинкт Сталина обеспечивал хорошее понимание реальности внешних угроз для СССР, а религиозное образование — понимание пагубности стихийных смысловых процессов в нашем обществе в отсутствие прочных институтов и надежного идеологического колпака. И Сталин использовал оружие, которым владел лучше всего — аппарат и организацию, применив стратегию обеспечения социальной устойчивости страны через тотальное востребование, через общую лихорадочную деятельность при массированной пропаганде, при красном обрядоверии.

Востребование интеллигенции для намеченных планов индустриализации, для «великих пятилеток» было огромным. Хлынувшая на рабфаки преимущественно деревенская молодежь истово и холистически штурмовала необъятный массив впервые открывающихся смыслов городской и книжной, новой для себя, субкультуры, но в большинстве своем не могла освоить пониманием сколь-нибудь значительную часть представшего перед ней смыслового поля. Дополняя недостающее понимание наскоро придуманным или навязанным пропагандой объяснением, она в неутолимой жажде целостности все глубже погружалась в красный миф.

В результате новая советская интеллигенция стремительно приобретала массу и консолидировалась на общем мифе, но теряла уровень и навык думания и бормотания. Кроме того, она как в части, завороженной спецификой коммунистической «религии деятельности», так и в части вполне и законченно прагматическо-атеистической, почти полностью утонула в этой деятельности; при накаленном понукании «красной церкви» думать о целостности оказывалось как бы незачем и опасно (страх отлучения и репрессий), да и особенно некогда. Одновременно и лояльная к власти старая, и новая интеллигенция и в России, и в национальных республиках буквально захлебнулись в пафосе востребованности, в возможности всеохватной созидающей активности во всех профессиональных сферах; они были в известной мере подкуплены этой востребованностью. Стахановство как стиль жизни, стиль деятельности-гонки в труде и творчестве не агитпроповский штамп, а правда той особой эпохи.

Реальность существовавших в предвоенное время угроз для СССР и общее ощущение «борьбы на выживание Родины» усугубляли эту эмоциональную и интеллектуальную ситуацию и закрепляли общий миф, что позволяло правящей элите без особых социальных проблем хоронить агрессивные «смысловые шлаки» непримиримой и активной части старой и новой, в том числе националистической, интеллигенции в лагерях и подвалах Лубянки. Нет нужды напоминать, сколько при этом было «наломано дров» и сколько неповинных «щепок» — в том числе из находящейся под стихийным подозрением интеллигенции — сгинуло на лесоповалах, великих — взаправду великих — стройках и в рудниках.

Устойчивость социального и интеллигентского существования в целостности общего мифа заметно подорвало окончание войны. Во-первых, война открыла многим, и прежде всего солдатам, «прошагавшим пол-Европы», громадное поле новых смыслов, требовавшее инкорпорирования в целостность и плохо укладывавшееся в красный миф. Во-вторых, неизбежный дистресс после сверхаскетического военного стресса требовал перемен, право на которые подразумевалось бесспорным величием Победы и заставляло активно думать о новой грядущей целостности.

Таким образом, война сильно ослабила тотальное «отлучение от думания и бормотания» и завершилась становлением поколения, вполне вернувшегося к дореволюционным интеллигентским традициям и начавшего творить новые и разные холистические мифы. Этап интеллигентского деятельного активизма и востребованности, связанный с послевоенным восстановительным периодом, несколько затормозил, но не снял этот протодиссидентский процесс. Смерть последнего харизматика — Сталина — и разоблачения «культа», напротив, лишь подстегнули его и породили умеренное, «полухолистическое», с опорой на красный миф диссидентство ранних «шестидесятников».

Однако затвердевший к этому времени, заскорузлый и неразвивающийся колпак выхолощенного, начетнического «коммунизма» оказался настолько жестким и удушающим, что большинство возникающих под ним новых интеллигентских мифов целостности рождалось все более хилыми, мелкотравчатыми и ущербными. Но и в таком виде они казались опасными тогда уже совсем ослабевшей в сфере смыслотворчества партийно-государственной идеологической машине, и после недолгой хрущевской «оттепели» эта машина снова была вынуждена защищаться от «смысловых шлаков» репрессивно.

Одновременно была предпринята новая и весьма мощная атака на конфессии, уцелевшие, выжившие и явно набирающие очки в негласном соревновании за стержневой социальный идеал. Необходимо ясно понимать, что одновременное с усилившейся антирелигиозной борьбой почти дословное включение ряда евангельских заповедей в «моральный кодекс строителя коммунизма» было молчаливой уступкой Православию и в то же время попыткой перехватить у набирающего силу конкурента часть его идейного оружия.

Оставалось от коммунистической триады в этот момент очень немногое: смутно ощущаемая как символ праведной целостности красная идея да лозунг «наша цель — коммунизм», с которым и значительная часть интеллигенции, и широкие народные массы в той или иной мере связывали свои, уже довольно разные, но редко внятно проговариваемые холистические мифы. Идеал и идеология императивно, кричаще требовали обновления и развития, партийная и беспартийная интеллигенция явно демонстрировала все более высокий градус самоотчуждения от нарастающего потока глупых официозных клише, но деградировавшие элиты были глухи и агрессивно-немы.

Полная дискредитация красной идеи на XXII съезде КПСС провозглашением цели «коммунизма как удовлетворения всевозрастающих потребностей советского народа» окончательно подводит черту под эпохой «горячего», живого существования «красной церкви». После этой ликвидации главной идеальной опоры исчезает серьезная телеологема (потребности можно удовлетворять и порознь, и иначе), оказывается бессмысленной и теряет собственный язык идеология, лидеры власти становятся неиссякаемой темой многочисленных анекдотов, взрастивших весьма широкую негативистскую политическую субкультуру, а интеллигенция в массе начинает все громче и решительнее бормотать альтернативные холистические мифы.

На этом огромный конгломерат народов и огромное государство двигаться не могут. И одновременно оказывается, что доминирующий во власти партаппарат, малокомпетентный и в идеологии, и в хозяйстве, не в силах даже мобилизовать интеллигенцию на деятельность, не в состоянии хотя бы купить ее востребованностью. Отлученная от «высоких» смыслов идеала и идеологии, отлучаемая от «низких» смыслов интеллектуализма и профессионализма, интеллигенция сначала только на кухнях, а позже и на площадях все более открыто и массово самоотчуждается от власти, а затем и от государства, порождая феномен уже достаточно агрессивного и озлобленного диссидентства 60-х — 70-х.

Брежневизм — первая фаза массовой смысловой смуты, создавшая массовое советское «общество потребления» и массового человека, вполне отчужденного от высоких целей, идеологии и лидера, а значит и от целостности. Далее смысловое поле страны удерживала, хотя с каждым годом все хуже, лишь очень мощная этико-нормативная инерция традиционного в своей основе советского общества. Недолгая реанимация надежд на идеальную целостность, отчетливо проявившаяся у части общества и интеллигенции во времена Андропова, только углубила последовавшее при Черненко самоотчуждение.

Одновременно, уже начиная с 60-х, на добровольно и бездарно сданное советскими партийно-государственными элитами смысловое поле медленно, но неуклонно входили чужие смыслы: мода, масскультура и радиоголоса. Примитивная и анекдотичная «борьба с тлетворным влиянием Запада» в отсутствие собственной высокой смысловой перспективы, конечно же, не могла затормозить этот процесс и, скорее, приводила к обратному результату: прорывающийся сквозь треск «глушилок» запретный плод казался задыхающейся в бессмысленности интеллигенции спрятанным краешком вожделенной целостности. Интеллигентский комплекс холистической ответственности и жертвенной самоотдачи, не находя пищи в дозволенной смысловой реальности Отечества, все настойчивее обращался в поисках идеальной легитимации к религии, науке, мистике, «за бугор» и — внутрь себя.

Заметим, что именно на конец 60-х — конец 70-х годов приходятся и бум вульгарного физикалистского позитивизма, и оккультно-мистический пик, и период «поэзии на площадях», и интерес к восточному психотренингу, славянскому язычеству и «интеллектуальному» фашизму, и взлет «авторской песни», и становление подпольного мира рок-музыки, и появление «правозащитного» движения, и многое другое, самоопределявшееся именно как контркультура. Заметим еще, что огромная часть сегодняшней религиозной интеллигенции — православных, мусульман, буддистов — «призывом» также из этого времени.

Культурный шок перестройки

В перестройку страна вошла с острым чувством надежды на идеал и ожидания взыскуемой целостности. И тут же советская интеллигенция с полным основанием предъявила все многочисленные поводы для обвинений, высказанные в начале века авторами «Вех» и «Из глубины».

Огромная часть этой интеллигенции снова — как правило, с позиции надуманного превосходства — истово самовозвышается над собственным народом, выстраивает оппозицию мы («мыслители») — они («совки»), почему-то расценивая свое высшее образование и чуть более широкий словарный запас как символы неотъемлемого права «судить верно и непредвзято».  

Огромная часть этой интеллигенции снова, как в прошлом веке, сначала бросившись на заре перестройки в поток открываемой русской и зарубежной культуры, очень быстро захлебнулась в нем, мифологизировала этот поток и стала ленива и нелюбопытна, не беря на себя труд всерьез, по-настоящему (как она полюбила выражаться, по гамбургскому счету) освоить открывшееся смысловое поле и привести его хоть в сколь-нибудь стройную мировоззренческую систему.  

Огромная часть этой интеллигенции снова, наскоро ознакомившись с предложенным в начале перестройки политико-идеоло-гическим «меню», быстро выбрала наиболее яркие упаковки, кое-как перевела надписи с английского на нижегородский, назвала их собственными«убеждениями» и приступила к «духовному пиршеству».

Огромная часть этой интеллигенции снова, как только стало «можно», с позиций новых благоприобретенных «убеждений» мгновенно и некритически развернула доперестроечный поток своего диссидентского кухонного «любомудрствования» в широкую и тотальную кампанию против базисных смыслов собственной культуры, народа и государства.

«Ее такой сделал тоталитаризм»!? Да, безусловно, основная доля вины за происходящее лежит на компартийно-государственных элитах прошлого, много лет безжалостно вырезавших и прятавших любую искреннюю и серьезную мысль о социально-государственной сфере, изо всех сил навязывавших интеллигенции позицию всепроникающего идеолого-государственного смыслового патернализма. Взаимоотношения с властью, выстроившиеся в довольно жесткую оппозицию «МЫ-ОНИ», определились крайне высоким градусом интеллигентского самоотчуждения от государства. Переход от естественного и необходимого интеллигентского скептицизма в отношении власти к тотальному эскапизму, наиболее отчетливо выражаемому лозунгом перестройки «Долой!», происходил постепенно и неотвратимо.

Безусловно, крайне идеологизированная и ущербная система гуманитарного образования вышибла интеллигенцию из гигантского проблемного поля отечественной и мировой философской, социальной и религиозной рефлексии, создала ситуацию почти тотального гуманитарного дилетантизма. В этой ситуации смысловая активность не могла не направиться либо в узкое русло чисто профессиональной деятельности, либо в неопределенное русло индивидуальных поисков «смысла жизни» и мифологизированных медитаций на темы «уважения к интеллекту» и «вообще свободы», медитаций, трагически оторванных от любых — российских, западных, восточных — социокультурных реалий.

Безусловно, государственная машина подавляла интеллигенцию, но прежде всего не так называемым «тоталитарным диктатом» — бывало круче, но лучше, — а невостребованностью. Речь здесь и о невостребованности многих конкретных профессиональных результатов, и о невостребованности социального статуса знаний и умений, но, главным образом, о невостребованности гражданственности. Интеллигенцию образовывали якобы для того, чтобы она умела думать и решать государственные проблемы, но лишали права влиять на принятие серьезных (иногда даже чисто профессиональных!) решений.

Утрата смыслового лидерства интеллигенцией в условиях ее отсечения от активной работы со смыслами и отсутствие этой работы со смыслами со стороны дряхлой партийно-государственной элиты породили опаснейший феномен духовного компрадорства, когда интеллигенция в значительной своей части отказалась от служения народу и государству как целостности и стала готова служить любым, пусть бы и чужим, кумирам, которые хоть чуть смахивают на богов и хотя бы намеком покажут возможность ее интеллектуального востребования.

Безусловно, именно эта эпоха отчуждения и самоотчуждения почти полностью вытеснила область интересов интеллигенции из табуированной сферы социального в сферу частно-экзистен-циального, замкнув подавляющее большинство жизненных целей на индивидуалистическую, часто внеидеальную самореализацию.

Самый трагический результат этой страшной ошибки или преступления наших правящих элит — то, что у огромной части российской интеллигенции ампутировали гражданскую ответственность. У некоторых ампутировали настолько качественно и полностью, что начисто отсутствуют даже фантомные боли, даже воспоминание о проведенной вивисекции.

Наибольший урон в этом процессе понесла, конечно же, интеллигенция гуманитарная, для которой табуированной оказалась подавляющая часть ее профессиональной сферы, ее поле деятельности и смысл существования. И именно и преимущественно из среды гуманитарной (философской, социологической, экономической, литературно-художественной) интеллигенции выделилась наиболее продвинутая часть интеллектуальной элиты, поставившая для себя задачу перестройки как тотального слома табуирующей социально-государственной машины. Эта долго отчуждаемая от целеполагающего смыслотворчества интеллектуальная элита восприняла горбачевское начинание одновременно и как возможность такого смыслотворчества, и как счастливый случай отомстить власти за свое отчуждение. И в этом качестве «справедливого мстителя» стала искать и нашла сочувствие и поддержку широких, прежде всего интеллигентских, масс.

Знаменитый лозунг «демократических» митингов 89—90 гг.: «Партия! Дай порулить!» — конечно же, был изобретен прежде всего как политическое оружие определенных элитных групп. Но популярность и общественный резонанс этого лозунга не могут быть поняты вне его осознания как «вопля души» приходящей на эти митинги интеллигенции, как зеркального отражения ее невостребованности и гражданской безответственности. И напряженность сегодняшней ситуации именно в том, что часть интеллигенции, сохраняющую верностьэтому лозунгу, действительно ни в коем случае нельзя и близко подпускать к принятию стратегических решений, к государственной телеологии.

Итак, огромные народные, и в том числе интеллигентские, массы с головой окунулись в перестройку, буквально содрогаясь от предвкушения новой, доселе невиданной целостности и искренне желая быть востребованными в процессе ее создания.

Получили же: идеал «вхождения в Европу» — а значит, путь к чужим целям;

— сильно припахивающую пресловутой «экономной экономикой» и сомнительную для социального большинства идеологию «социализма с человеческим лицом»;

— Горбачева, не предъявившего серьезного идеала и нового образа будущего.

Все перечисленное «не тянуло» на целостность, на мировоззренческую полноту. Но по сравнению с застоем это было, несомненно, уже много, и не случайна массовая и активная поддержка начального этапа перестройки.

Однако следующим этапом оказалась странная кампания тотального отрицания прошлого, на котором и власть (вспомним статьи А.Н.Яковлева или Э.А.Шеварднадзе), и практически все вдохновленные нашим «плюралиссимусом» идейные группы интеллектуальной элиты с абсолютно полярных позиций, но синхронно и согласованно принялись закрашивать черным цветом советскую эпоху. Этот акт драмы, который некоторые наши гуманитарные интеллигенты поспешили окрестить «торжественными похоронами коммунизма», предопределил дальнейший социально-государственный слом.

Перестройка в ее заявленном виде была проиграна уже в тот момент, поскольку такой пропагандистский шок резонансно спровоцировал в массовом сознании (и в первую очередь у «брежневских» поколений) опять-таки холистический миф «черной послереволюционной исторической дыры». Этот миф, во-первых, автоматически дискредитировал и вычеркивал из перспективного смыслового поля самого укорененного в советской действительности Горбачева с его социалистическими идеологемами и, во-вторых, как бы вычеркивал из белого, разумного мира все советские поколения, включая ныне живущее, как поколения «совков», рожденные и жившие во зле. Кстати, не случайно именно и преимущественно старшие поколения, и отнюдь не только ортодоксальные держатели идеала коммунистической целостности, яростно сопротивлялись собственному вычеркиванию.

Миф «черной дыры» якобы превращал массовое сознание в некую tabula rasa, на которой предлагалось строить новую целостность. Август 91-го лишь подытожил процесс, и России явились «партий-ный диссидент» (отрицание Горбачева) —  харизматик Ельцин, цель — «вхождение в мировую цивилизацию» — и идеология либерализма со всеми его атрибутами: правовым государством, парламентаризмом, прямой демократией и построением развитого капитализма в отдельно взятой стране.

История самодискредитации этого мифа новой целостности достаточно хорошо известна. Оказалось, что на tabula rasa каждого «сов-ка» сохранилось очень и очень многое, что либерализм строить почему-то некому, что вместо правового государства вдруг получается криминальный беспредел, что парламентаризм очень мешает исполнительной власти «спокойно работать», что вместо капитализма организуется мафиозно-номенклатурное воровство; оказалось, что в «мировой цивилизации» Россию как-то не ждут и видеть не желают; оказалось, наконец, что лидер-харизматик — человек со многими странностями и, мягко говоря, недостатками.

Оказалось, что даже такой квазилиберализм порождает феномен легальной оппозиции, в той или иной мере предъявляющей свои представления о целостности и самоутверждающейся через дискредитацию власти.

Оказалось также, что в этой дискредитации почему-то не прочь принять активнейшее и иногда провокационное участие значительная часть той самой либеральной интеллигенции, которая совсем недавно так же истово превозносила Ельцина и штурмовала предыдущие мифологические триады.  

В результате криминальной самодискредитации власти и ее встречной дискредитации интеллигенцией из перспективного смыслового поля в массовом сознании последовательно вымарываются цель реинтеграции в мир, либерализм, идея правового государства, идея парламентаризма, идея честного капитализма, а также целый типологический ряд потенциальных лидеров-харизматиков: партийный диссидент (Ельцин), блестящий экономист-теоретик (Гайдар), опытный администратор-хозяйственник (Черномырдин), патриотичный военный диктатор (Грачев, Лебедь) и т.д., и т.п.  


Великий и могучий

Интеллигенция не может не делиться результатами своих думаний и озарений о целостности, не может не пытаться отдать свои открытия другим. И здесь к ее услугам — удивительный, необъятный, но и очень особенный русский язык. Язык этот, с почти бесконечной синонимикой, с широчайшими возможностями суффиксного и префиксного словообразования, чрезвычайно пластичный и чуткий к оттенкам, к нюансам смысла, является лучшим другом и в то же время фатумом интеллигенции.  

Язык этот вырастал из холистической традиционалистской культуры с ее подозрением или даже нелюбовью к «рацио», которое при любых попытках исчерпать понятие неизбежно уничтожает его самое во всей многомерности связей и богатстве ассоциаций. Не удивительно, что рациональные мотивы, которые на Западе и на Востоке столетиями оттачивались в изощренной теологической полемике, в России серьезного развития не получили даже после отчуждения значительной части интеллигенции от Церкви, даже после создания внешних возможностей для философствования. Не удивительно, что весь русский разговор о ценностях, вся русская философия пропитаны тем духом неуверенности в слове произнесенном, теми попытками дополнить или заменить рациональный дискурс проповедью, метафорой, аналогией и т.п., которые давали основания критикам объявлять эту философию несуществующей или «не философией».

Слова для рефлексии холистического мировоззрения — мало в принципе. Поэтому вполне понятно, что Россия никогда не довольствовалась в своем думании и бормотании собственно речью: крайне высокую значимость имели прежде всего символы метаязыка, которые хоть как-то могли отображать целостность. Этот метаязык использовал символику иконы, архитектуры, орнамента, обряда, а также кодовые слова прежде всего религиозно и эмоционально окрашенного этико-нормативного ряда, вокруг которых выстроено русской культурой и закреплено традицией определенное, в основном одинаково ощущаемое всеми представителями этой культуры ценностное и нормативное наполнение.

Вот именно это одинаково ощущаемое наполнение, стоящее за кодами-символами БЛАГО, ДОБРО, ИСТИНА, КРАСОТА, ПРАВДА, СВЯТОСТЬ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ и т.п., и позволяло содержательно вести русский разговор о целостности. Но — лишь до той поры, пока не тревожили коренным образом саму целостность, пока эта целостность не обнаруживала вокруг себя неосвоенный и императивно требующий освоения смысловой мир. Новизна этого мира всегда требует соотнесения его смыслов со старой целостностью, и это соотнесение происходит и в пространстве символическом — музыки, архитектуры, танца и т.д., — но в первую очередь и особенно — в речи.

И в этот момент нередко оказывается, что символические формы не только обеспечивают социальное единство в ощущении целостности, но одновременно скрывают, прячут или затушевывают разномыслие и разногласия по конкретным позициям. Проборматывание конкретики интеллигенцией на русском языке обнаруживает, что каждая интеллигентская «целостность» — при символическом единстве — оказывается уникальной, отличной от других, в том числе родственных по духу и позитивным целям. Даже если при этом интеллигент не преследует задачу выделиться, самореализоваться и самоутвердиться в собственном отличии от других, в силу необъятности языковых средств проборматывание почти неизбежно приводит к провозглашению оппонирования иным целостностям. То, что скрывалось за якобы общепонятными и бесспорными символическими кодами, немедленно обнаруживает себя не как взаимопонимание, а скорее как вчувствование, симпатия и корпоративная солидарность различного уровня и сменяется противостоянием.

Но совсем худо оказывается тогда, когда новая смысловая действительность присваивается частью интеллигенции вместе с чужими и неосвоенными символическими блоками. Тогда возникающая сшибка на уровне речи, дополненная сшибкой на метаязыковом уровне, для своего разрешения категорически требует того, что Россия никогда не взращивала: тематизации, строгости определений, жесткой логики, навыка изоляции и анализа понятий — дискурсивной культуры.

И, раз массовой привычки «поверять алгеброй гармонию» нет, а в речи необъятный предмет «ускользает» от полемики, интеллигентское сознание вынуждено возвращаться к символам верхнего уровня и использовать эти символы в несвойственной им в нашей культуре роли рядовых слов, которые при этом оказывается возможно рядополагать или противопоставлять любым другим словам речи, т.е. принципиально иного языка. Нет нужды объяснять, что подобное «смешенье языков» не только не приводит к прояснению позиций, но дает лишь дополнительный негативный эффект: «замыливание», девальвацию, взаимное уничижение и уничтожение символов. И тогда диалога и понимания уже не может быть: остаются лишь крик, лозунги, клише, потоки заклинаний, метафор и ассоциаций.

Указанная ситуация менее характерна для естественнонаучной сферы, где ценностные проблемы являются в большинстве случаев лишь фоном и где по мере надобности частью заимствовалась, частью взращивалась дискурсивная культура и адекватные профессиональные языки. Хотя и здесь иные заседания ученых советов или теоретические семинары обнаруживают бурную экспансию символического, свидетельствующую о неистребимом воздействии русского культурного субстрата.

Но для социальной сферы в «эпохи перемен» упомянутое «смешенье языков» становится воистину бедствием, приводя после нескольких бесплодных кругов вращения по лозунгам к взаимным обвинениям и далее к печально известным ненаучным технологиям убеждения вроде «апелляции к городовому». По-видимому, вовсе не случайно в нашей отечественной гуманитаристике уже довольно давно появились научные сообщества, подчеркнуто ориентированные на полностью иноязычный или калькированный понятийный аппарат, который якобы только и способен обеспечить содержательное обсуждение и решение проблем.

С последней позицией можно было бы согласиться, если бы не одно крайне существенное «но»: аппарат этот, созданный для анализа и описания другой социальности, не только малопригоден для нашей (ставит ложные вопросы и дает ложные решения актуальных проблем), но и одним своим вмешательством в отечественную социальную жизнь определенным образом смещает, искажает саму эту жизнь (малоусвоенный российской интеллигенцией факт неклассической науки). Но, главное, эта позиция, будучи принятой сознательно и добровольно, оставляет социум абсолютно беззащитным перед одной из наиболее серьезных опасностей — инокультурной экспансией, прямо адресующейся к повреждению базисных социальных смысловых полей.


?

Log in