Previous Entry Share Next Entry
ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ (продолжение 3)
isai_fomich


Интеллигенция в смысловой войне

Уже довольно давно, по крайней мере с окончания Второй мировой войны и фултонской речи Черчилля, на планете наступила эпоха доминирования смысловых войн. Основная стратегия смысловой войны — массированная смысловая атака на «бесхозные» (табуированные или неосвоенные) смысловые поля противника, растабуирование этих полей, осваивание их языками агрессора и экспансия языка и смыслов агрессора с захваченных плацдармов во все социальное смысловое пространство. Заимствование слова — всегда в той или иной мере заимствование чужого и вытеснение собственного понятия. Затем чужие слова и понятия приходят на обжитые, привычные смысловые поля и начинают вытеснять собственные смыслы и сущности чисто терминологической подменой.

В советскую эпоху, особенно во времена «застоя» с все более дырявым «железным занавесом», открывающееся иным смысловым мирам советское общество продолжали держать под прессом жесткого идеологического патернализма. Таким образом, власть в коммунистические времена совершила над обществом тяжкий грех табуирования огромных смысловых полей, играющих важнейшую роль в быстро усложняющейся социальной жизни:

— табуированное поле философии и социологии;

— табуированное поле идеологий;

— табуированное поле религий;

— табуированное поле сексуальности;

— полутабуированное поле западного искусства и литературы;

— полутабуированные поля педагогики и моды;

— и т.д., и т.п.

Эти неосвоенные, «бесхозные» смысловые поля представляли собой наиболее слабые зоны советской «целостности», поскольку были покрыты лишь очень поверхностными негативистскими клише или примитивными «красными» объяснительными мифами.

Технология «открытия» России в начале перестройки через механизмы «гласности» и «вхождения в Европу» была крайне проста: в ранее почти глухом заборе, разделявшем два мира, вырезали смотровые щели напротив идеологических, промтоварно-продовольствен-ных и технологических западных витрин и пустили к щелям всех способных громко и радостно этими витринами восторгаться. Затем в страну — фундаментально отученную от смысловой динамики и совершенно не готовую к освоению больших инокультурных смысловых пространств — резким, взрывным образом вбросили громадные массивы новых понятий, выражаемых либо просто на чужих языках, либо при помощи языковых калек перевода.

Иными словами, советской интеллигенции сознательно подсунули смысловой полуфабрикат со специальной начинкой и в огромной дозе: «неперевариваемый кусок». Стоит ли удивляться, что она до сих пор не в состоянии его переварить и страдает от сопутствующих «несварению смыслового желудка» явлений: словесного поноса, интеллектуальных, моральных и эмоциональных отравлений, высокой температуры полемики, переходящей в болезненный бред, и т.д.?

Интеллигенция автоматически «набросилась» на предъявленный смысловой и языковый субстрат и начала его осваивать, но в массе своей не как недостающую часть взыскуемой целостности, а как новую, праведную и «настоящую» целостность, альтернативную навязшему в зубах агитпропу застойной эпохи.

Парадокс в том, что эту главную черновую работу по смысловой перевербовке России интеллигенция выполняла сама. Отечественные и зарубежные элиты, которые моделировали и конструировали этот процесс, хорошо осознавали и самоотчуждение интеллигентского большинства от идеологического «коммунистического» официоза, и фатум интеллигентского холизма. Вбрасывая в информационное пространство необходимые темы и соответствующий язык, эти элиты понимали, что большинство интеллигенции само слепит, скопирует и пробормочет обществу и правительству нужные конструкторам холистические мифы на «альтернативном» — чужом — языке. Знали они и то, что при сегодняшней интеллигенции, потерявшей в массе навык социальной мысли, эти конструкции будут именно слабыми, социально импотентными и управляемыми мифами.

Управляемость этих мифов во все годы перестройки и постперестройки гарантировалась регулированием внешнего и внутреннего смыслового потока через диктатуру средств массовой информации. Эта еще не оцененная в должной мере эпопея оболванивания собственного народа сорвавшейся (спущенной?) с цепи «четвертой властью» заслуживает отдельного анализа, ибо проводится в России в технологиях современной смысловой войны впервые. Агитационное единство «советской прессы» предыдущих времен при некотором стилевом сходстве имело целью социальную консолидацию, а не социальную конфронтацию и использовало технологии куда примитивнее; в этом смысле оно и в подметки не годится нынешним масс-медиа.

Особенно блистательна, разумеется, роль телеящика, контролеры которого широко используют такие запрещенные в большинстве стран (в том числе и законодательно) приемы, как разрыв сознания (сшибка взаимоисключающих ценностных ориентаций и кодов в пределах одного видеоаудиотекста), психокодирование (вспомним знаменитое ДА-ДА-НЕТ-ДА перед апрельским референдумом 1993г.) и в некоторых случаях даже пресловутое нейролингвистическое программирование. При этом телевидение очень профессионально и обдуманно использует именно символические ряды, которые работают на уровне подсознания и всегда были в России языком целостности, для противопоставления между собой частей сегодняшней реальности: крест на золоченой маковке и березка у реки contra короткая стрижка, красный пиджак и «мерседес» contra портрет Ленина, красное знамя и мегафон contra очки, цветастый галстук и английская речь contra черный «членовоз» и телефонный аппарат с гербом contra...

Одновременно осточертевшие канцеляризмы застойной эпохи сменил новый «крутой» телерадиожаргон, обильно приправленный «американским английским» и, как правило, демонстрирующий грубое насилие над нормами русского языка и интонационными особенностями русской речи. Информационное конструирование квазиреальности в СМИ на фоне шизофренизации массового сознания приобрело такие масштабы, что обыденный мозг, сталкиваясь с противоречиями между этими конструктами и жизнью, нередко склонен более верить телевизору, чем собственным глазам.

Ожидания конструкторов квазиреальности в основном оправдались, и «новояз» стал стремительно заполнять и деформировать политическое, правовое и деятельностное пространство. Общество в массе приняло и стало использовать подмены:

— народовластие — демократия;

— Советы — парламентаризм;

— благо — эффективность;

— производство — бизнес;

— имущество — собственность;

— грабеж — приватизация и т.д.

Назвать народовластием правящую верхушку, расстрелявшую из танков Верховный Совет и наскребшую на выборах и референдуме по Конституции едва ли четверть избирателей,  нельзя, поскольку не поверят и засмеют. А если назвать «демократией», да если расстреляли не Верховный Совет, а «парламент», — уже, пожалуй, можно: слова-то чужие, не жалко. Да и отречься от какой-то «демократии» по той же причине — легче легкого (что, кстати, сегодня уже в массе и происходит).

Назвать делом продажу на рынке ворованных с родного завода деталей, растаскивание государственного имущества или переправку за кордон стратегических ресурсов — ни у кого язык не повернется. А вот бизнесом или приватизацией — пожалуйста, сколько угодно. Назвать состязанием натравливание рэкетиров или прямой отстрел руководства родственной фирмы невозможно, а конкуренцией — сойдет, и немногие поморщатся. Заимствованный язык и понятийный аппарат все настойчивее захватывает и перемалывает «под себя» смысловую и деятельностную реальность России.

По-видимому, проблема возможной смысловой перевербовки, связанная с открытием России миру и импульсивным хватанием и заглатыванием чужих смысловых клише интеллигенцией через элементы чужого языка, хорошо осознавалась дееспособными российскими государственными элитами и вынуждала принимать необходимые контрмеры по утверждению приоритета российских смыслов. Представляется, что в ряду этих мер вполне осознанно проводились и «расфранцузивание» российского дворянства в середине XIX века, и «разнемечивание» русской науки и журналистики в Первую мировую, и многократно осмеянная борьба с «низкопоклонством перед Западом» в послевоенные сталинские годы. Тавро иронического лозунга «Россия — родина слонов» вряд ли исчерпывает действительное культурно-государственное содержание этих кампаний.

Представляется также, что эта проблема была и в кругу живого интереса и контроля новых коммунистических пореволюционных элит России и СССР. Во всяком случае, активное словотворчество в поэзии, прозе, создание аббревиатур в 20-х — 30-х годах (Пролет-культ, в определенной мере РАПП и др.) вполне естественно трактовать как целенаправленный процесс опережающего закрепления становящейся и осваиваемой как целостность новой смысловой реальности в новом собственном языке.

Однако можно возразить, что смысловые войны западноевропейской цивилизации велись и ведутся везде, где происходила (проис-ходит) модернизация, но плоды этой модернизации, проводимой при помощи сходного инструментария, оказались в целом позитивны и для послевоенных Германии и Японии, и для нынешних стран юго-восточной Азии. Что же не так в России, почему процесс модернизации в ней уже в который раз катастрофичен?

Представляется, что в большинстве стран, подвергающихся модернизации, вестернизаторские смыслы и несущий их язык, внедряемые в смысловой войне, оттесняют автохтонное смысловое поле постепенно, сами плавно трансформируясь и навязывая социуму вестернизаторские правила игры, а также изменяющуюся структуру деятельности. Взаимодействие родных и чужих смысловых полей при этом можно условно характеризовать как линейное и определять в терминах смешивания, выдавливания, растворения. Сама возможность такого типа модернизации обусловлена относительной индифферентностью социального большинства к промежуточным, неизбежно эклектичным и ущербным, нецелостным смысловым состояниям, экзистенциальной малозначительностью связанных с этой эклектикой неудобств и, соответственно, приемлемостью этих состояний как массового стиля жизни.

В России любые новые, в том числе вестернизаторские, смыслы и языки практически мгновенно, скачком, становятся кристаллизационными ядрами новых мифологизированных целостностей, частично включающих, но в принципе отрицающих как традиционные автохтонные, так и привнесенные смысловые поля — целостностей, во-первых, множественных и, во-вторых, взаимно агрессивных, что по определению блокирует вообще любую деятельность. Каждое значимое открытие миру, таким образом, у нас массово переживается как экзистенциальная катастрофа и протекает как глобальный цивилизационный стресс, поскольку сам факт появления широкого поля контрастных чужих смыслов и языков всерьез воспринимается как необходимость включать их в свою целостность, как императив мировоззренческой перестройки.

Именно поэтому любая перестройка и тем более резкое открытие миру в России, как нигде, катастрофичны. И именно поэтому, на наш взгляд, Россия всегда вначале реагирует на смысловые вызовы крайне вяло и как бы нехотя: она сначала как бы слушает, но не слышит, не воспринимает, «медленно запрягает», понимая неизбежность мировоззренческого стресса и очень не желая в него втягиваться.

Целостность и постмодернизм 

Однако сегодняшняя российская ситуация сложнее и страшнее исторических аналогов. Сегодня интеллигенции предлагают или навязывают не просто чужой язык и понятийный аппарат, но язык постмодерна, основными ключами которого являются деконструкция (поиск и предъявление противоречий любой живой смысловой реальности), десистематизация мышления (отрицание возможности системы любого уровня как осмысленности) и антихолистичность (тотальное и законченное отрицание любой возможности целостного мышления о мире).

Сразу оговорим, что здесь имеется в виду не постмодернизм как эстетическое течение, в котором есть своя правда отрицания застоявшихся в элитарном самолюбовании художественных форм, а постмодернизм как философская технология разборки мира на несвязанные части и предъявления уродства этих выдернутых из целого, обессмысленных частей в качестве истины, блага и красоты смыслового плюрализма.

Теоретик философии постмодернизма Ж-Ф.Льотар выразился на этот счет достаточно определенно: постмодерн — ситуация, когда целостностям уже не верят, тотальность как таковая устарела, наступает эпоха раскрепощения частей. И далее: позитивная оборотная сторона этого раскрепощения — счастливый случай, создающий возможность ограниченных и гетерогенных языковых игр как форм активности и форм жизни. Понимание и консенсус существуют лишь внутри языковых игр, но не за их пределами.

Заметьте, консенсус и понимание, а значит заодно и серьезность, и ответственность — лишь внутри игры, лишь в частных рамках назначенных для этой игры правил. Очевидно, что при таком игровом подходе интеллигенции как этосу, как социальной группе заранее и навсегда отказывают в праве на любую общественную субъектность, на любую значимую роль в будущей России. Очевидно также, что игровая интеллектуальная ориентация как универсум приводит к отрицанию не только интеллигенции как главного носителя холистического типа мышления, но и России как основного держателя «отмирающего» холистического мировосприятия.

Апокалиптические опасения некоторых нынешних идеологов из патриотического лагеря по части вредоносности для сегодняшней России либерализма, думается, не вполне по адресу. Сегодня страшен не либерализм — и потому, что основательно дискредитирован, и потому, что с ним Россия разберется и ассимилирует полезное, отделив зерна от плевел. Не так страшен даже фашизм, ибо массово отторгается на стихийно религиозном уровне; поэтому, представляется, при любых исторических коллизиях не сможет эта целостность всерьез и надолго накрыть Россию.

Страшен именно постмодернизм, где исчезают серьезность и подвиг, где обыгрываются и осмеиваются жизнь, страдание и смерть, где аннигилирует само понятие целостности. Миссия постмодернизма — крошить, склеивать наоборот и пародировать все, что человечество родило, выстрадало и с чем породнилось в своей истории — то, что оно ощущает как идеалы и ценности; по большому счету — крошить и осмеивать Историю. Перефразируя классика, можно сказать, что если Возрождение взрастило плеяду гигантов, а модернизм Нового времени видел далеко вперед, стоя на плечах этих гигантов, то постмодернизм свалил модернизм лишь затем, чтобы, стоя на плечах гигантов, публично гадить им на головы. Тревожно наблюдать, как часть нашего постперестроечного богемно-артистического «бомонда» с готовностью подхватила и буквально, физически развивает именно эту «фекальную» постмодернистскую линию.

Попытки некоторых теоретиков постмодернизма (например, В.Вельш) развести философию постмодерна и довольно широко известную концепцию постистории представляются достаточно неуклюжими. Основываются они на сужении понятия постистории до представлений А.Гелена или Ф.Фукуямы, формулирующих это явление как дальнейшую невозможность крупных социальных инноваций. Постмодернизм же явно и настойчиво указывает другой путь: путь замены Истории — Игрой, где бесконечное множество инноваций (смысловых, деятельностных, интеллектуальных, социальных) будет твориться или возникать в результате игры в локусах разъятой целостности мира на употребимых лишь в этих локусах, но никак не связанных между собой многообразных языках этой игры.

Незачем говорить о неприемлемости игры жизнью для религиозного сознания, для которого здесь императивно христианское «обезьяна Бога есть Дьявол». Игра-отражение, игра-имитация, игра-пародия и самопародия, заменяющая и вытесняющая жизнь и диктующая ей свои имитационные законы, делает человека, поверившего в игру как в жизнь, абсолютно бессубъектным и полностью зависимым от игроков, устанавливающих или изменяющих правила.

Причем еще раз подчеркнем: особенно опасно это явление именно для России и для российской интеллигенции. То, что западноевропейская цивилизация, в основном изжившая холизм и входящая в постмодерн, в массе своей ощущает именно как игру (в либерализм, в восточную мистику, в национализм, в коммунизм, в фашизм, «в бисер»), российская цивилизация переживает как высокую трагедию, требующую безотлагательного холистического осознания и приведения в целостность. И — оказывается в положении хирурга, пытающегося из заданного ущербного набора частей создать жизнеспособный организм путем соединения аорты с прямой кишкой. Не этот ли процесс мы наблюдаем последние годы уже у нескольких генераций российских «реформаторов»?

Игра как стиль входила в советское общество постепенно и сверху, от интеллектуальных и властных элит, по мере угасания посыла «красной церкви».

Прежде всего, диссидентство и часть интеллектуальных элит были куплены показной, демонстративной западной востребованностью. Они приняли формулу «борьбы против тоталитаризма» и оказались включены в игру по правилам «свой среди чужих», с соответствующим «агентурным» антуражем конспирации, литературно-публицистической провокации, пародийных двойных комбинаций и т.п. Часть в этом процессе «борьбы» оказалась настолько запутана в игре, что стала в прямом, буквальном смысле агентурой, осознанно и неосознанно управляемой с внешних и внутренних политических терминалов.

Одновременно значительная часть властных и околовластных элит, вполне освободившись от патологического страха сталинских времен и окончательно потеряв «красную» веру, естественным образом сбросила мораль, стиль и ценности официальной идеологии. При этом она внутри, для себя, не просто приняла и воспроизводила стиль и мораль альтернативных забугорных идеологий, но и с удовольствием встроилась в процесс пародирования проповедуемых массам идеологических штампов и этических норм — то есть опять-таки включилась в игру с собственным народом. Эту игру также поняли, оценили и приняли на Западе и, конечно же, начали подыгрывать.

В результате в советской жизни было развернуто сразу несколько весомых, явленных постмодернистских игр, в которые естественным образом втягивались вослед за диссидентством и властью все более широкие слои интеллигенции. О степени внедрения игровой психологии в кровь и плоть нынешних элит можно судить хотя бы по частоте употребления слов «обыграть», «переиграть», «наиграть» и т.п. в современной политической лексике.

Немного психологии 

Психологические изменения у сегодняшней интеллигенции нельзя в целом не признать пугающими. Основным, лежащим на поверхности фактором смещения интеллигентского сознания и самосознания является беспросветная чернота невостребованности. Этот фактор еще не вполне осознается, отторгается осмыслением, прячется за мифы «переходного периода» или «временных проблем трудоустройства в новой экономике», но уже настойчиво требует принятия решений. Качество этих решений, разумеется, индивидуально, но все же обнаруживает определенную типологию в связи с формами прошлой деятельности.

Творческая интеллигенция в основной массе тихо гниет или наперегонки старается прильнуть к политической и экономической власти. Проявляемый при этом иногда сервилизм уже, пожалуй, оставил далеко позади вошедшие в притчу и анекдот эпизоды эпохи «тоталитаризма» или «застоя».

Гуманитарная — частью также находит себе место на рынке педагогических, публицистических, аналитических и пр. услуг, частью прячется в свои дышащие на ладан ВУЗы и НИИ в надежде переждать смуту, частью оказывается выброшена из игры и близка к отчаянию, частью уже «сложила дары» и примеряет погребальный саван.

Техническая — кто успевает встроиться в т.н. «бизнес» и даже пробиться в первые ряды «новых русских», кто судорожно цепляется за уже не оплачиваемые рабочие места в остывающих цехах, аудиториях и КБ, кто с переменным успехом челночит по дальнему и ближнему зарубежью, кто прилагает руки и голову к обслуживанию преуспевших.

Все это можно по-человечески понять. Здесь чаще всего соединяются естественная жажда профессиональной востребованности и чисто прагматическая необходимость зарабатывать на жизнь, кормить семью. Но следующим неизбежно становится и другой шаг: встраиваясь в эту систему в условиях конкуренции, интеллигент оказывается связан необходимостью систему охранять и защищать своими технологиями и средствами — чтобы жить; он, как и всегда ранее, становится заложником системы. А самого главного для интеллигента — веры и надежды на эту систему — нет.

В результате во всех без исключения группах интеллигенции — довольно массовая ностальгия по застою, страшный идейный раздрай, смятение и нарастающее чувство собственной обманутости и вины. Успешные интеллигенты-бизнесмены получают все больше оснований сомневаться в долговечности «успеха», удачливые слуги власти и денег отчетливо понимают все возможности быть низвергнутыми с Олимпа, и все меньше счастливых своей удачей. Зреет широкое осознание простого и непреложного факта: как класс по сути и преимуществу государственный — интеллигенция, отрекшись от «плохого» государства, отреклась в том числе и от себя.

Кроме того, российская интеллигенция всегда сравнительно быстро переживала новизну в деятельности и возвращалась к своему призванию — поиску холистических смыслов. Обнаруживая, что инструменты «либеральной экономики», «свободы слова», «обогаще-ния» и т.п. по сути своей предельно просты и примитивны, что здесь не пахнет ни императивной для глубинных пластов интеллигентского сознания моралью справедливости и жертвенной ответственности, ни взыскуемой целостностью, часть этой интеллигенции уже приходит к их отрицанию. Кроме того, у интеллигенции в нашем все еще традиционном обществе мода на обогащение проходит еще быстрее, чем другая мода, ибо она корпоративно неорганична или даже греховна — а значит, вышибает из корпорации, лишает имени. Недаром самое тягостное ощущение, в котором часто признаются сегодняшние преуспевшие в «бизнесе» интеллигенты, — необходимость общения с «новыми русскими» по их правилам и на их языке.

И тогда начинается самое мучительное — процесс осознания ситуации и своего места в ней, который с необходимостью стартует от признания обмана и самообмана. Интеллигент готов сравнительно легко признать, что его обманул базарный аферист или уличный наперсточник; некоторым это даже придает в собственных глазах почетный ореол «неотмирности». Но как трудно — почти невозможно — сознаться, что тебя «облапошили» в главном, в сфере целей и высоких смыслов, приобщенность к которой всегда составляла один из основных предметов интеллигентской гордости и самоутверждения! И тогда сознание автоматически включает компенсаторные психологические механизмы, позволяющие либо спрятаться от ответа, либо не признать или замолчать собственные ошибки.

Наиболее распространенные поведенческие модели:

— «я выше политики, этим грязным делом пусть занимаются те, кто уже запачкался или не стыдится запачкаться во всей ее лжи, крови и преступлениях», — самый простой и очевидный способ оправдания своего самоотчуждения;

— «я понимаю политику во всей ее полноте; существуют простые и опробованные в истории стандартные рецепты решения социально-экономических и политических проблем; трагизм ситуации в России состоит в том, что ее нынешние лидеры либо недостаточно умны, чтобы понять и использовать эти рецепты, либо недостаточно нравственны, чтобы реализовать их честно и последовательно»; «нужно найти (избрать) других лидеров, которые просто будут эти рецепты неукоснительно выполнять»;

— «все, что делается в России (а ранее в СССР), делается правильно и в соответствии с исторической необходимостью; люди, в силу подлости, глупости, инерции или корысти не желающие подчиниться либерализму, рынку и демократии, ведут войну против необходимости и железных законов истории; они должны быть сметены и уничтожены: «кто не с нами, тот против нас»; «я прогрессор, ибо на моей стороне история и необходимость».

Такое сознание готово упорствовать в ошибках даже в ущерб собственным очевидным ценностям и интересам. Печальный пример подобного поведения: женщина весьма демократических убеждений, недавно уволенная из своего НИИ в результате прекращения финансирования исследований, вынужденная зарабатывать на хлеб продажей газет на улице и явно находящаяся в бедственном положении, при нашей случайной встрече с неестественным подъемом поделилась своим восторгом по поводу «предоставившейся возможности освоить маркетинг этого сегмента сегодняшнего рынка».

Но осознание наивной ошибочности обретенных в перестройке социально-политических позиций нередко приводит интеллигента к другой крайности: убедившись в своей ошибочной оценке в сфере социально-политического, он вдруг начинает вообще сомневаться в качестве своих мыслительных способностей, в своем интеллектуальном профессионализме. В наиболее резких формах это приводит к отказу от имени и миссии, от самоназвания и статуса интеллигента, — отказу, подогреваемому широко растиражированным прессой мифом об ущербности отечественного образования. Опять-таки холистическая мифология самооплевывания отливается в формулы:

— какой я к черту интеллигент, если образование у меня — вечернее, а в некоторых журналах я треть слов не понимаю;

— работать мне негде, и не нужен я никому при настоящей демократии и рыночном капитализме, который всему определяет истинную цену;

— «если я такой умный, то почему такой бедный»; значит, не умный, и платить мне не за что.  

Истерика, пофигизм, отказ от холизма, отказ от себя — ничто из этого не есть выход. Отсюда единственный путь — в деинтеллектуализацию, деквалификацию, в чуждые и осознанно неправедные стили жизни, одинаково морально разрушительные и для интеллигенции, и для России. Но тактика добровольного самооплевывания и ухода, «сложения с себя венца»  неоправданна и близорука еще и потому, что каких-либо других объемных «экологических ниш» для интеллигента-расстриги в сегодняшней и завтрашней обваливающейся России просто нет. Поэтому, выходя из своей социальной роли, из сферы профессионального интеллектуализма и социально-государствен-ного думания и бормотания, интеллигент не только добровольно оставляет общее поле боя, не просто соглашается с оппонентами, отказывающими ему в праве на существование, но и плетет веревку, на которой его очень скоро потащат вешаться. 




?

Log in

No account? Create an account